В Переделкино, к Борису Пастернаку…
Наконец-то добрался до прозы Валерия Гришковца, считаю, замечательного белорусского поэта. Может, он обидится на меня за такие слова – «белорусского поэта». Ведь в душе, как я понимаю, он русский человек, более того – «великоросс».
Пока читаю дневниковые записи. Короткие записки, можно сказать. Но к их написанию Валерий подошел со всей серьезностью. Утверждает, что в нем пропал прозаик. Из-за лени. Возможно, хорошо, что пропал. Мне кажется, проза его один в один походила бы на распутинскую (Валентина), которая мне никогда не нравилась. Но для коротких записок такой размеренный стиль как раз подходит: от него не успеваешь устать.
Предлагаю часть достаточно интересного рассказа «В Переделкино, к Борису Пастернаку…». Обратите внимание на рассуждения товарища Валерия – Евгения Курдакова. Этот плебейский стиль размышлений мне хорошо знаком. Какие суждения! Изрекает прямо истину в последней инстанции.
Прочитав несколько записей, я сделал вывод, что в Валерии надежно прописалось чинопочитательство. Ничего не поделаешь – оно наиболее массово среди людей.
Удивил В.Гришковец в конце. Собственно, закостенелость суждений, несмотря на новую информацию о событиях, не так уж и редка. Даже – это частое явление. Поэтому до сих пор полно почитателей Сталина, да и Ленина.
Оказывается, старые большевики, «доживали свой героический, горький век в одиночестве в пансионате». А ведь давно известно, что среди них было немало обычных бандитов, и сколько людских судеб они искалечили со своим «великим Лениным», а затем и Сталиным. Но век у них, оказывается, был «героический». Большого геройства не нужно было, чтобы с помощью вооруженных отрядов отнимать у трудолюбивых людей последнее, устраивать Голодомор, при этом издавать указы, подобные «о пяти колосках»…
Алесь Новікаў
***
– И нашли же место ему, – сказал я Курдакову, указывая на могилу Рождественского.
Могила была приведена в идеальный (на фоне других писательских могил) порядок. Зеленый ковер живой травы, забранный квадратной окантовкой из черного мрамора. В изголовье – массивный слегка окультуренный камень – тоже черного гранита. На нем строгим шрифтом вырублено имя упокоившегося.
– Иного, как на обочине, места он и не заслужил. Тут все правильно. И сам он был камнем, вроде этого, свалившимся в одночасье на русскую поэзию. Хотя, по большому счету, тогда, в пятидесятых-шестидесятых, за исключением нескольких имен, в русской поэзии были сплошь камни да камушки...
– А шума сколько было...
– Потому и стоял сплошной шум и звон, что звонари, вроде Роберта Рождественского, из пустого в порожнее пересыпали слова-камушки...
– И все-таки у Рождественского, если хорошо просеять, можно найти что-то человеческое, поэтичное, – пытался я хоть как-то отстоять одного из кумиров своей юности.
– Если учесть, сколь дурное влияние на русскую поэзию и в целом на людей оказало творчество Рождественского, Вознесенского, Евтушенко и иже с ними, то не хочется не то что отыскивать что-либо стоящее, а вообще вникать в ими написанное. В контексте всей русской поэзии подобное версификаторство – сколь халтура, столь и пошлость. А как безжалостно давили они все традиционно русское, при этом не гнушаясь любых методов, даже откровенной спекуляции.
– Спекуляции?
– А как иначе назвать их вечную игру в «своих»? То они ярые поборники и глашатаи коммунистической идеологии, то, якобы, резкие отрицатели советской системы. Долго им не давали покоя лавры Маяковского. Правда, у Маяковского достало сил и мужества свести с самим собой счеты за все содеянное им с русской поэзией. А эти... Всю жизнь – нос по ветру. Вспомни Рубцова, Прасолова, Передреева, вечных изгоев, но истинно русских поэтов. Эти же, перед тем как выйти на эстраду, пудрились. Пудрили они, в полном смысле, и мозги. Читателю. И власть предержащим. За что имели хорошие дивиденды, говоря их языком.
– И тем не менее, Женя, они до сих пор на слуху, их помнят, ими интересуются.
– Разумеется. Интерес к ним искусственно подогревается и будет еще долго подогреваться. Такими же фокусниками, как и они сами. И сил, и средств у таких предостаточно. В отличие, опять же, от истинно русских поэтов, литераторов.
Пробираемся в глубь кладбища. Оно заметно возвышается над долиной, образованной здесь неширокой, мелкой, сильно извилистой и быстрой речкой Сетунь. Кладбище старое. Об этом свидетельствуют и захоронения, и деревья. Они незримо, но все-таки отличаются от своих собратьев в ближайшем лесу – некий отпечаток суровости, что ли, печать вековой тайны лежит на них, деревьях переделкинского кладбища. Как, впрочем, и на деревьях других погостов.
Долго думал, как закончить это повествование. Ведь напрочь забыл, кто и как похоронен рядом с Борисом Пастернаком, помнил, что шибко мудрено, с каким-то известным только узкому кругу посвященных подтекстом. Ехать специально в Переделкино, ходить по кладбищу в поисках могилы поэта не было ни сил, ни времени, ни желания. Через своего друга, московского поэта Юрия Савченко, обратился к Евгению Курдакову, ныне живущему в Великом Новгороде. И вскоре получил письмо, которое, думаю, будет уместным привести здесь целиком.
«Валера, дорогой, здравствуй! Рад был получить от тебя привет... Ну, а Пастернак... Знаешь, я так отошел от всего этого, что многое просто уже и вылетело из головы от невостребованности. Поэтому привожу тебе выписку из дневника, где как раз и описано кладбище и могила Пастернака.
«17 ноября 1991 года, воскресенье, Переделкино.
Ходил на кладбище. Сырое, серое, туманно-тусклое утро. Воздух холодный, насыщенный какой-то позднеосенней прелью уже и не листвы, а всего вокруг: земли, деревьев, сырого кирпича, а на кладбище еще и прелью огромных мусорных куч по берегам Сетуни. Вообще, все загажено, вывернуто, завалено, – страшно неуютно везде, – м.б., еще и от промозглой сырости и затянувшейся осени, которая сама себе не рада...
Могила Пастернака страшно безвкусна, плоска, и вместе с могилами жен похожа на трехспальную кровать. Здесь присутствует тот же волюнтаризм, что сопровождал его всю жизнь, но волюнтаризм уже не его самого, а его окружения, среды. И контрпрофиль на плите в стиле «неомодерн» работы Лебедевой, сделанный хотя и по рисунку его отца, не лишний раз подчеркивает волю этой среды... (Профиль Пастернака на могильной плите-памятнике врезан внутрь, что, по замыслу, должно свидетельствовать об уходе поэта от нас. – В. Г.) А похоронен он ногами к храму...
Рядом – могила четы Чуковских, тоже не без причуд, и плоское, без примет, ложе последнего упокоения Арсения Тарковского... (В 1991 году еще не было гранитного арочного надгробия, что возведено ныне. Не было и высокого деревянного креста, символизирующего могилу Андрея Тарковского, знаменитого кинорежиссера, сына поэта А. Тарковского, похороненного под Парижем, на кладбище русских эмигрантов Сен-Женевьев де Буа. – В. Г.)
Пусто, тоскливо, грязно, сыро, муторно...»
Вот такая запись.
А похоронены рядом с Пастернаком:
1. Зинаида Николаевна (вторая жена, бывшая женой Нейгауза).
2. Сын Зинаиды Николаевны Адриан.
3. В дальнем углу, отдельно от этих троих, могилка первой жены Пастернака – Евгении Николаевны.
Знаешь, Валера, сейчас, в год Пушкина, как-то даже кощунственно вспоминать и думать об этой кодле, которая сейчас правит праздник. Я думаю, нужно начинать жить так, как будто их не существует, просто нет и не предвидится.
Ну, что ж, всего тебе самого доброго, иногда узнаю о твоих успехах, так хотелось бы почитать и книгу твою. Будет ли? Предвидится ли?..
Пиши.
Обнимаю – Евгений Курдаков. 17 марта 1999 г., Великий Новгород».
Книга моя в Москве, судя по всему, скоро, увы, не предвидится...
P.S. Здесь же, на переделкинском кладбище, огороженные высокой сеткой захоронения старых большевиков, что доживали свой героический, горький век в одиночестве в пансионате, для них и организованном, который находился также в Переделкино, в противоположном от писательского дачного поселка углу. Строгие, суровооднообразные могильные надгробия. Чем-то страшным, нечеловечески жутким веет всегда от этого кладбища на кладбище. Такой, по сути, была жизнь и судьба этих творцов «первого в мире государства рабочих и крестьян»…
В Переделкино же с давних времен находилась и теперь, после определенного перерыва, находится Летняя резиденция Патриарха Русской Православной Церкви. Здесь в окружении домашней живности находит отдохновение от многотрудных пастырских забот нашего смутного и духовно немощного времени Патриарх Московский и всея Руси Алексий II; В тиши переделкинских сосен возносит он к Престолу Всевышнего первосвятительские молитвы о спасении нас, тонущих в житейском море…
Такие вот, земные и небесные, пути-перепутья, Боговы и человеческие предначертания подмосковного поселка Переделкино, вписавшего не одну яркую страницу в историю русской (и не только русской) жизни.
1998
(Из книги «Я из тех...»)