Вера Федоровна спустилась на этаж ниже... и вдруг увидела: …солдаты в голубых беретах несли что-то тяжелое.
«Десантники, как мой Коля, – подумала она, и тут страшная догадка, словно молния, ослепила ее. – Так это же гроб, цинковый гроб! Нет, нет, это не ко мне… Это к кому-то другому!!!».
В этот момент офицер ступил на лестничную площадку и увидел Веру Федоровну. Некоторое время он печально смотрел на нее и, ничего не говоря, снял фуражку.

Николай ЧЕРГИНЕЦ, "Сыновья".
Вы тут: Главная»Рубрики»Писатели»Проза»

Анатолий Резанович: "Мгновение вечности"

15/06/2018 в 10:06 Анатолий Резанович миниатюры

 

Мне кажется, если артист – даже средней руки – прочтет перед аудиторией психологический рассказ Анатолия Резановича «Мгновение вечности», который публикую ниже, то немало слушателей будут плакать или готовы к этому, борясь с комком в горле.  

 

Тема качественного рассказа продолжается. Оказывается, потенциальные мастера малой прозы у нас есть. Только на них не обращают внимания.

 

Не секрет, что читатели, неравнодушные к хорошей литературе, отличаются от потребителей чтива. Если первые читают произведения обстоятельно, стараясь уловить его тональность, то вторые просто ловят в текстах то, что резонирует с их эмоциями и психологическим состоянием.

 

Обратите внимание на стиль автора и способ подачи материала, умение владеть литературным языком. Писатель в этом коротком рассказе использует немало литературных приемов, оттого текст имеет художественную изысканность и образность, читается и воспринимается легко.

 

Уважаемые читатели, вы сами можете оценить рассказ и высказать свое мнение.

 

Алесь Новікаў

 

                


фото информативное

 
Мгновение вечности

 

I

         

Антон Горелик, сгорбившись, сидел на полусгнившей колоде у старого заброшенного колодца, бетонные кольца которого отсвечивали синеватым льдом, и тупо смотрел на россыпь звезд в ночном небе. Бледный, небритый, с водянистыми мешками под слезящимися глазами, Антон не ощущал холода, времени, себя. Более-менее ясное сознание лишь на мгновение возвращалось к нему, но это мгновение было таким коротким, что трезво понять, осознать происходящее было невозможно. Да и не хотелось что-либо понимать, о чем-то думать. В голове Антона тяжело, но упорно ворочалась лишь одна мысль, вынашиваемая им уже давно: «Утопиться бы…»

        

Глядя на звезды, он нервно покачивался взад-вперед, точно оплакивал себя и свою неудавшуюся жизнь, прощаясь со всем и всеми. Молчаливо, покорно, как побитая собака, старая и уже никому не нужная, Антон смирился со своей участью и желал теперь одного – смерти.

       

Звезды равнодушно качались в чернеющей, едва разбавленной ими желтовато-лампадным светом высоте, а их отражения сиротливо плавали на дне разрушающегося, но еще глубокого колодца, что стоял неподалеку от вросшей в заснеженную землю маленькой деревянной хатенки, за которой начинались городские дачи.

  

В бессилии привалившись к заледенелому бетонному кольцу, Антон закрыл глаза и тотчас же провалился в небытие. Но ненадолго. Он опять, хотя и с трудом, открыл их. Открыл теперь на мгновение. Еще одно мгновение его жизни, в которой уже не было ничего, кроме страшной усталости и безразличия.

 

II

       

Увы, человек рождается, чтобы умереть. И если отбросить все напыщенные слова о смысле жизни, ее необходимости для продолжения человеческого рода, то так оно и должно быть. Все остальное, как когда-то сказал Екклесиаст, суета сует, всё – суета. Эти жесткие, но мудрые слова, услышанные однажды от местного священника, не раз повторял про себя Антон. И только в последние месяцы, даже дни, он по-настоящему осознал, скорее, даже почувствовал нутром их смысл. И, когда это произошло, его холодеющая душа стала то ли совсем легкой, то ли совсем пустой и на удивление спокойной. Антон перестал думать о себе, своем месте в этой жизни. Он как будто оторвался от земли и висел, как эти звезды, в холодном пространстве, молчаливо взирая на копошащийся и уже чужой земной мир. И пока Антон не ушел из этого мира, его на земле удерживала лишь память. Вернее, то, что осталось от нее. Он уже не хотел даже пить…

        

Вдруг, вспомнив о выпивке, Антон облизал шершавым языком распухшую, с запекшейся кровью разбитую губу и полусознательно, беззлобно подумал: «Сволочь…»

        

Сволочью Антон обозвал своего бывшего соседа по бывшей квартире Николая Романюка, который приходил утром, часов в десять. Антон в это время еще дремал, с головой укрывшись грязным, порванным одеялом. 

        

– Вставай, – бывший сосед нарочно грубо и резко толкнул Антона в живот своей костлявой рукой. – Хватит валяться...

        

Антон скорчился от боли, но ничего не сказал. Полежав, пока боль в животе стихла, стал подниматься.

        

Николай, длинный и худой, чем-то похожий на костыль, хмуро осведомился:

        

– Живой еще?

        

– Живой, – ответил Антон.

        

– Садись тогда за стол, – предложил бывший сосед.

        

Он достал из целлофанового пакета бутылку дешевого плодово-ягодного вина, именуемого в народе «чернилом», хлеб, сало, лук. Налил два граненых стакана и, зло оглядев давно не беленную, неубранную, с полуразбитой древней мебелью комнату, процедил:

        

– Уволили меня вчера с работы. По сокращению. Рынок теперь у нас, экономия, мать их всех за ногу...

  

Залпом выпив стакан вина, прикусил хлебом.

  

Антон шумно сглотнул слюну, дрожащей рукой осторожно и бережно взял свой стакан и стал пить. Он пил долго и болезненно. Вино, казалось, не хотело входить внутрь, отрыгивалось. Но Антон упорно лил его в себя, стараясь унять свою боль, заглушить свои неповоротливые мысли, залить свою память.

        

– Уволили меня, – повторил Николай.

        

Антон, уже захмелевший и подобревший, без какой-либо задней мысли брякнул:

        

– А хорошо, что уволили. Будем, если хочешь, жить вместе. Места хватает.

        

Лицо бывшего соседа, и без того красное, сморщенное, налилось кровью. Он привстал и с размаху двинул Антону в челюсть.

        

– Я тебя буду, сука... Жить со мной захотел… Совсем, что ли, крыша поехала?..

        

Выпрямился, плюнул и ушел, хлопнув за собою дверью так, что посыпалась штукатурка.

        

Антон долго лежал на полу, словно дикий зверь, зализывая рану. Он привык к людской жестокости и уже не воспринимал ее как оскорбление. Вот только боль...

        

С трудом поднявшись, Антон вышел во двор. В глаза ему ударила нетронутая белизна снега. Он зачерпнул ладонью немного, приложил к губе. Вроде стало легче. И спокойнее.

        

Проходившие мимо солдаты, военная часть которых стояла рядом, с улыбкой поздоровались. Антон ничего не ответил. Ему было все равно, что о нем подумают, скажут. И те, которые были когда-то самыми близкими и родными людьми, и все остальные, как эти незнакомые солдаты. Антон не хотел знать никого и ничего. Словно отшельник, он жил в своей хате, которая осталась ему в наследство от родителей. Приходил к Антону только бывший сосед, которому он обещал отдать эту хату за его заботу. Забота эта, скупая и равнодушная, всегда выливалась в выпивку и неприхотливую закуску. Иногда, правда, Николай приносил горячий чай или кофе. Но это было редко. Антон обычно пил из старого колодца, из которого с трудом, особенно в последние дни, доставал ведро с водой.

  

Он не жаловался, не ныл. Все уже было в прошлом: и семья, и работа, и сама жизнь. Только острые боли в желудке заставляли его приходить в себя и думать о людях, их помощи. Но после очередной выпивки боли затихали, и ему опять было все безразлично. Антон угасал, задыхался, как будто шел ко дну с тяжелым камнем на шее.

  

Только звезды, на которые по ночам в полудреме, в полусознании смотрел Антон, страдающий бессонницей и все чаще головными болями, разделяли его одиночество и неприкаянность. Звезд было много, но все они отчужденно висели в небе, каждая сама по себе. И эта отчужденность чем-то притягивала Антона, давала понять, что он не один такой одинокий, наконец, роднила его с далеким, непонятным, но уже приближающимся не земным миром, в котором должна успокоиться душа Антона и должен успокоиться, раствориться он сам.

 

III

        

Тело совсем закоченело от холода. Антон попытался было встать, но не смог. Так и сидел на колодине, прислонившись к выкопанному еще дедом колодцу, на дне которого наливались красноватым светом отражения далеких и таинственных звезд.

        

Антон на мгновение открыл и тут же закрыл глаза. Он не мог больше ничего видеть, но, странное дело, видел. Прямо, совсем близко были какие-то огоньки. Они, то появлялись, то исчезали, пока не слились воедино в небольшой, но яркий огонь. Этот огонь долго стоял в глазах Антона. Потом начал медленно удаляться и, когда почти совсем исчез, вдруг снова вспыхнул совсем близко, чтобы ослепить и исчезнуть уже навсегда. И он исчез. На глаза Антона как будто кто-то накинул простыню.

        

Именно эта призрачная простыня на миг разбудила его память, и он увидел себя, лежащим на кровати, почти еще ребенком, трех или четырехлетним малышом, остриженным наголо, с большими голубыми и любознательными глазами. Маленький Антон лежал и слушал сказку, которую рассказывала ему мать – Екатерина Петровна, еще молодая, круглолицая, со свисающей вдоль руки толстой русой косою.

        

– Жили-были старик со старухою, – рассказывала мать и по-доброму улыбалась. – Вот старик и просит: «Испеки мне, старая, колобок». «Да из чего испечь? – спрашивает старуха. – Муки нет». «Эх, старуха, – не унимается старик, – по амбару помети, по сусекам поскреби – вот и наберется». Старуха так и сделала. Помела, поскребла и набрала горсти две муки. Замесила тесто, скатала колобок, изжарила его в масле и положила на окно стыть.

        

Антон улыбнулся. Мать погладила его маленькую головку рукой и продолжала.

        

– Надоело колобку лежать. Покатился он с окна на лавку, с лавки на пол, с пола за дверь. А там – за ворота и дальше…

        

Удивительная штука жизнь. Она похожа на сказку, а сказка похожа на быль, которая и есть жизнь.

        

Родился Антон в белорусской полесской деревне. Рос и воспитывался в большой семье, в которой все были крестьянами. И родители, и деды, и прадеды. Жить бы и ему в своей родной деревне, хлеб растить да детей на ноги ставить. Но не захотел, за лучшей долей погнался. Все бросил и уехал в город. Работал на стройке, служил в армии, потом на заводе вкалывал. Как-то незаметно для себя женился, получил квартиру. Родился у него сын. Поначалу все вроде хорошо складывалось. Да, видно, перебежала дорогу Антону черная кошка. То ли, когда из деревни уезжал, то ли уже позже, когда в город перебрался. Не заладилось вскоре в семье Антона, а потом и на работе дела пошли хуже некуда. Стал он выпивать. С годами все чаще и чаще. С работы его за это выгнали, и жена нашла себе другого. Антон, к тому времени уже спившийся, с подорванным здоровьем, новому мужу своей бывшей жены, с которой незадолго до этого развелся, не удивился. Молча собрал в чемодан свои пожитки, поцеловал сына и уехал жить в родительскую хату, которая уже несколько лет после смерти батьки с матерью стояла без присмотра. Братья и сестры Антона разъехались по свету, и он в старой хате стал и за хозяина, и за сторожа. Пил еще больше. Пил со всеми и один, гробя свое и без того напрасно ушедшее в землю здоровье. Пил по поводу и без повода. Пил, чтобы напиться и, пропади оно всё пропадом, умереть.

        

Ближе к утру призрачная простыня на загноившихся глазах Антона стала вроде чернеть. Он попробовал еще раз открыть их, но веки, словно налитые свинцом, даже не приподнялись.

        

Антон замерзал. Когда его сознание на какое-то время вернулось, он услышал разговор двух незнакомцев, видимо, проходивших мимо.

        

– Смотри, пьяный, что ли?

        

– Так и замерзнуть можно.

        

– Не замерзнет.

        

– Давай на всякий случай посмотрим, может, он уже того...

        

– Да ну его, связываться.

        

И они ушли.

        

Антону было все равно. Он остался один, совершенно один. И от этого одиночества, которое так подталкивало его уйти из жизни и больше ни о чем не думать, а главное – не заботиться о своем болезненном, не слушающемся теле, Антон медленно, очень медленно, но целенаправленно стал поворачиваться к колодцу. И когда уперся грудью в бетонное кольцо, то обрадовался – значит, живой еще. Он даже забыл, для чего переворачивался, но потом вспомнил, и желание утопиться захватило его больше, сильнее. Еще час назад неповоротливая и тяжелая мысль ожила. Антон уже ни о чем другом не думал. Он сделал огромное усилие над собой, приподнялся, перевалился через заледенелое бетонное кольцо и сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее поехал вниз, к утонувшим звездам, а вернее, к их слабым отблескам.

        

Упав в воду, Антон еще жил, но уже почти не понимал, что происходит. И только задыхаясь, он вдруг почувствовал страх и осознал свое безумие. Но этот проблеск затухающего сознания Антона длился лишь одно мгновение, уместившее в себя его прошлое и настоящее.

        

Мгновение вечности. 

 

Анатолий Резанович

Оставить комментарий (0)
Система Orphus

Нас считают

Рейтинг@Mail.ru

Откуда вы

free counters
©2012-2018 «ЛитКритика.by». Все права защищены. При использовании материалов гиперссылка на сайт обязательна.