«Тусклый свет из окна кухни достигал погреба. У Николая вдруг все похолодело внутри. Он мгновенно протрезвел, и почему-то очень ясно вспомнил, что оставил вчера вечером Вовку в погребе. Отгоняя дурные мысли, он в два прыжка оказался у занесенной снегом двери, которая была закрыта не полностью. Через узкую щель снег намело и внутрь. Николай рывком приподнял дверь, под собственной тяжестью опустившуюся в ледяную канавку, рванул ее на себя и замер: на пороге лежал Вовка…».

Александр НОВИКОВ, «Роковое застолье».
Вы тут: Главная»Рубрики»Писатели»Проза»

Из книги Владислава Реймонта «Мужики»

24/09/2016 в 16:09 Александр Новиков (подборка) писатели , история

Влади́слав Стани́слав Ре́ймонт (настоящая фамилия Реймент; 7 мая 1867, село Кобеле Вельке близ Радомска — 5 декабря 1925, Варшава) – польский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе 1924 года.

 

Родился в семье сельского органиста Йозефа Реймента в селе Кобеле Вельке. Кроме Владислава в семье было ещё восемь детей. Его мать Антонина Купчинська происходила из обедневшего знатного рода из Кракова и имела способности к сочинительству. Детство Владислав провел в Тушине, недалеко от Лодзи, куда переехал работать его отец, поскольку там был более богатый приход. Получал образование в местной школе. Родители хотели, чтобы он стал ксёндзом. Однако Владислав был упрям; он бросил школу, часто менял профессии, много путешествовал по Польше и Европе, был учеником портного в Варшаве (1880-1884), куда его отослал отец, но откуда его выслали под домашний арест за участие в забастовке в Лодзи. Из-за суровости отца и чрезмерной набожности матери он сбежал с дома и стал актёром в бродячих труппах (1884-1887), а также работал железнодорожным служащим.

 

После поездки в Париж и Лондон он предпринял последнюю попытку заняться театральной деятельностью, но, не добившись успеха, снова вернулся домой. Не мог найти себе занятие по душе и даже постригся в монахи, работал ревизором на железной дороге, а в свободное время читал и начал заниматься сочинительством.

 

В 1893 году обосновался в Варшаве и жил литературными заработками. Высокая компенсация после дорожного происшествия в 1900 помогла ему обрести финансовую независимость.

 

***

 

…Старый ксендз шел все медленнее, иногда останавливался передохнуть и то оглядывался на своих сивок, то наблюдал, как мальчишки камнями сбивали груши с большого дерева. Увидев его, они подбежали гурьбой и, пряча руки за спину, спешили поцеловать рукав его сутаны.

Он погладил всех по головам и сказал наставительно:

– Смотрите, только веток не ломайте, а то на будущий год груш не дождетесь.

– Да мы не груши сбивали, там на дереве гнездо воронье, – отозвался один мальчик, посмелее других.

Ксендз добродушно усмехнулся, пошел дальше и скоро остановился около копавших картофель.

– Бог на помощь!

– Спасибо! – ответили ему хором, и люди, выпрямляясь, стали подходить, чтобы поцеловать руку у своего пастыря.

– Ну что, в нынешнем году послал Господь большой урожай картошки? – сказал он, протягивая мужчинам раскрытую табакерку. Те почтительно и осторожно брали щепотку табаку, но нюхать при нем стеснялись.

– Да, картофель крупный, как булыжник, и много его.

– Ого, значит свиньи вздорожают – будет чем их откармливать.

– Они уже и так дороги: летом много от мора пропало, да и для Пруссии их скупают.

– Правда, правда. А чью это картошку копаете?

– Борынову.

– Хозяина не видно, оттого я и не разобрал, чью.

– Отец с мужиком моим в лес поехали.

– А, это ты, Ганна? Как живешь? – обратился он к молодой миловидной женщине в красном платочке. Руки у нее были испачканы землей, и, чтобы поцеловать руку ксендза, она взяла ее через передник.

– Как там твой парнишка, которого я в жатву крестил?

– Спасибо, хорошо растет и уже лопочет.

– Ну, будьте здоровы.

– Будьте здоровы, ваше преподобие.

Ксендз свернул вправо, к кладбищу, которое находилось по эту сторону деревни, у обсаженной тополями дороги.

А люди молча провожали глазами его высокую, сухощавую, немного сгорбленную фигуру. И только когда он, войдя за низкую каменную ограду, шел уже между могилами к часовне, стоявшей среди желтеющих берез и багряных кленов, языки развязались.

– Лучше его на всем свете не сыщешь, – сказала одна из женщин.

– Еще бы! А ведь его хотели в город взять… Если бы отец и войт не поехали просить епископа, не видать бы нам его!.. Ну, копайте, люди, копайте! До вечера недалеко, а картошки еще совсем мало, – говорила Ганна, высыпая свою корзину на груду картофеля, желтевшую на разрытой земле.

Все усердно принялись за работу и работали молча, слышались только удары мотыг о твердую землю да иногда сухой звон железа о камень. Время от времени то тот, то другой разгибал натруженную спину и, тяжело дыша, смотрел бездумно на ходившего впереди сеятеля, а затем опять принимался копать, вытаскивал из серой земли желтые картофелины и кидал их в стоявшую перед ним корзину.

Здесь работало человек десять – пятнадцать, все больше старухи и коморники,[1] а за спинами работавших белели подвешенные на скрещенных жердях холщовые люльки, в которых лежали дети.

– Значит, старуха пошлатаки по миру, – начала Ягустинка.

– Кто? – спросила, поднимаясь, Ганна.

– Да старая Агата.

– Побираться!

– Ясное дело, не на сладкое житье, а за милостыней.

Потрудилась на родню-то, работала без малого целый год, а теперь отпустили ее на вольную жизнь!

– А весною вернется и натащит им всякой всячины – и сахару, и чаю, да и денег принесет. И начнут они ее ублажать, спать положат на кровати, под периной, и работать не дадут, – чтобы отдохнула значит… и тетенькой будут звать, пока все, до последнего гроша у нее не вытянут. А осень придет – так для нее места ни в сенях, ни в хлеву не найдется. Сукины дети, стервы окаянные! – крикнула Ягустинка в таком гневе, что даже лицо у нее потемнело.

– Бедняку, уж известно, всегда ветер в лицо, – вставил один из коморников, старый мужик, тощий и криворотый.

– Копайте, люди, копайте! – подгоняла их Ганка, недовольная этими разговорами.

Но Ягустинка не могла долго молчать. Она посмотрела на стоявшего неподалеку мужика и сказала:

– Пачеси уже старые, волосы у них здорово повылезли!

– А все еще не женаты, – заметила другая женщина.

– И ведь столько девок у нас либо в перестарках сидят, либо уходят в город места искать!

– Вот то-то и есть! А у Пачесей земли целых полвлуки[2] да еще луг за мельницей.

– Ну да разве мать им позволит жениться!

– Кто же тогда будет ей коров доить, стирать, за всем хозяйством смотреть да за свиньями ходить?

– Они все делают за мать и Ягусю. Ягна-то, как помещичья дочка, знай только наряжается да умывается, в зеркальце глядится и косы заплетает.

– А сама так и смотрит, кого бы к себе в постель пустить! – опять с злобной усмешкой вставила Ягустинка.

– Юзек Банахов к ней сватов засылал – не пошла.

– Ишь ты! Зазналась, проклятая!

– А старуха все только в костеле сидит, молитвенник читает да на богомолье ходит.

– А все-таки она ведьма! Кто, как не она, у Вавжона коров испортил, так что у них молоко пропало? А когда Адамов парнишка у нее в саду сливы рвал, она только какое-то злое слово вымолвила – и у него тут же на голове колтун сделался, да так его скрутило, что не дай господи!

– И как тут Богу на нас не гневаться, когда этакие в деревне сидят!

– По прежним-то временам, когда я еще девчонкой отцовских коров пасла, таких из деревни выгоняли, – подхватила Ягустинка.

– Ну, этих никто не тронет, есть у них заступники…

И, понизив голос до шепота, косясь на Ганку, работавшую впереди, Ягустинка сказала соседкам:

– А первый за них заступник – муж Ганкин. Бегает за Ягной, как кобель.

– Господи помилуй!.. Ну и дела!.. Да что ты говоришь!.. Вот грех какой!.. – зашептались бабы, продолжая копать и не поднимая глаз.

– Да разве он один! Ведь за нею все парни гоняются.

– Девка она красивая, что и говорить! Здоровая, как молодая телка, лицом белая, а глаза синие, что лен в цвету. И сильная – не всякий мужик с ней сладит.

– Ничего не делает, только жрет и спит, так чего же ей пригожей не быть?..

Разговор прервался, надо было ссыпать картофель в кучу. Женщины только изредка переговаривались о том о сем и, наконец, совсем замолкли, пока одна из них не увидела, что из деревни через поле бежит Юзя, дочка Борыны.

Юзя подбежала запыхавшись и уже издали кричала:

– Ганка, беги скорее домой, с коровой что-то приключилось!

– Господи Иисусе! С какой!

– С Пеструхой… Ох, не могу дух перевести!

– А у меня сердце замерло – думала, с моей! – с облегчением сказала Ганна.

– Витек ее только что привел, оттого что лесник выгнал все стадо из рощи, и Пеструха перепугалась, – ведь она стельная… Как пришла, так у самого хлева и повалилась… И пить не пьет, и есть не ест, только ворочается на земле и мычит так, что страх берет!

– А отца дома нет?

– Нет, еще не вернулся. Боже, боже, такая корова! Ведь не раз полный горшок молока давала. Идем же скорее!

– Сейчас, сейчас, я мигом прибегу! – Ганка вынула ребенка из холщовой люльки, надела на него шапчонку с кисточками, завернула в свой передник и торопливо пошла к деревне. Она была так встревожена вестью, что совсем забыла опустить подоткнутую юбку, и открытые до колен ноги белели издали на фоне земли. Юзя бежала впереди.

А люди, копавшие картофель, согнувшись каждый над своим рядом, двигались не спеша, работали ленивее, так как их теперь никто не пилил и не подгонял.

Солнце уже перекатилось на запад и, словно разгоряченное стремительным бегом, ярко пылало, огромным огненным шаром опускаясь за высокий черный лес. А сумрак густел, стлался по бороздам в полях, прятался во рвах, наполнял чащи и медленно разливался по земле. Он гасил и поглощал все краски, и только верхушки деревьев да башенки и крыша костела еще горели в лучах заката.

Люди шли домой с поля. Их голоса, ржанье лошадей, мычанье коров, стук телег все резче звучали в безветренной тишине сумерек.

Уже звонко щебетала "сигнатурка" – самый маленький колокол в костеле, – сзывая к вечерне. Люди останавливались, и шепот молитв, как жалоба опадающих листьев, шелестел во мраке.

С песнями и веселыми криками гнали скот с пастбищ, и стадо, толкаясь, шло по дороге в облаке пыли, из которого по временам выплывали могучие головы и крутые рога. Блеяли овцы, гуси поднимались и стаями летели с лугов. Они тонули в блеске вечерней зари, и только резкие крики выдавали их присутствие в воздухе.

– Жалость какая – ведь эта Пеструха у них стельная была.

– Ну, что их жалеть, не бедняки!

– Так-то оно так, да корову жаль – пропадет она.

– Хозяйки у Борыны нет, вот и идет все прахом.

– А Ганка чем не хозяйка?

– Хозяйка она для себя самой… они с мужем словно жильцы у отца. Только и смотрят, как бы что?нибудь себе урвать, а отцовское добро пускай пес стережет!

– А Юзька еще глупа, от нее толку мало.

– И отчего Борыне не отдать Антеку землю!

– А самому к ним на хлеба идти, так, что ли? Дожил ты до старости, Вавжек, а ума, видно, не нажил! – с живостью возразила Ягустинка. – Ну, нет! Борына еще крепкий мужик, он жениться может. Дурак он будет, если детям землю отдаст!

– Крепок-то он крепок, а все же лет шестьдесят ему есть.

– Небось за него любая девушка пойдет, стоит ему только слово сказать.

– Да он уже двух жен схоронил!

– Ну что ж, дай ему бог и третью пережить! А детям, пока жив, не надо ничего отдавать, ни единого морга,[3] ни такого клочка, чтоб можно было ногой ступить! Им только отдай, так они, проклятые, живо отца обчистят, как мои дети – меня! Они его так накормят, что либо в работники нанимайся, либо по миру с сумой иди, если не хочешь с голоду подыхать! Попробуй-ка, отдай все детям, они тебя отблагодарят! Дадут ровнехонько столько, чтобы хватило на веревку или на камень – к шее привязать.

– Люди, по домам пора, темнеет!

– Пора, пора. Солнышко уже зашло.

Все живо собрали мотыги, корзины, котелки от обеда и гуськом пошли по меже, переговариваясь о том о сем. Только старая Ягустинка все еще с азартом ругала своих детей, а потом уже и весь свет.

А рядом какая-то девчонка гнала свинью с поросятами и тоненьким голоском пела:

 

Эх, не ходи ты рядом с возом,

Не держись за колесо!

Эх, не целуй ты парня в губы,

Хоть он и просит горячо!

 

– Тише, глупая! Визжит, словно с нее шкуру дерут!

 

 


[1] Коморник – безземельный крестьянин, обрабатывающий чужие поля.

 

[2] Влука – 16 1/2 га

 

[3] Морг – 0.56 га

Оставить комментарий (0)
Система Orphus

Нас считают

Рейтинг@Mail.ru

Откуда вы

free counters
©2012-2017 «ЛитКритика.by». Все права защищены. При использовании материалов гиперссылка на сайт обязательна.