Яшчэ зялёны лёд не хрумснуў.
Яшчэ
   нецалаваных вуснаў
не апаліў
   гарачы хмель.
Яшчэ галінкаю вярбовай,
развёўшы фарбы снегіровай,
мароз малюе акварэль…

Генадзь ПАШКОЎ, 1980
Вы тут: Главная»Рубрики»Литература»Отзывы»

Надсадное слово в творчестве Виктора Астафьева

12/06/2018 в 09:06 Ирина Шатырёнок Россия , история

 

АСТАФЬЕВ, ВИКТОР ПЕТРОВИЧ (1924–2001), русский писатель.

 Родился 1 мая 1924 в д.Овсянка Красноярского края, в семье крестьянина.

 Герой Социалистического Труда (1989).

Лауреат двух Государственных премий СССР (1978, 1991)

и трёх Государственных премий России (1975, 1995, 2003).

Член Союза писателей СССР. Из энциклопедического справочника.

 

Виктор Астафьев (sinergia-lib.ru)

 

По-разному читаю книги, но есть такие, их немного, что совпадают с моим внутренним миром, их читаю неторопливо, с карандашом в руках. Эти книги – мои, обложки их ломаные, затертые, страницы рабочие, зачитанные, с множеством пометок, закладок, моих надписей, т.е. для меня они особенные, требуют усилия души, диалога с писателем, иногда и спора. Встречая новое словцо, выражение, неизвестную поговорку карандаш мой тут же спотыкается, новая встреча требует остановки в медленном чтении, осмысления, частого возвращения к первопричине. Включается уже собственная работа мысли, разобраться бы и понять ход душевных устремлений писателя. Такое со мной часто случается при чтении книг Виктора Астафьева.

 

Недавно читала его книгу под названием «Тихая птица», издательство «Советский писатель», 1991. – 688 с.», под одной обложкой собрались роман «Печальный детектив», три повести, девять рассказов и очерк.

 

Неожиданно для себя обратила внимание на одно слово у писателя слово и его варианты, теперь оно не часто встречается – надсадно, надсаженный, с надсадой. Может слово и не любимое, но из богатого языкового словаря Виктора Астафьева, часто им использовалось. Отдельная тема щедрого писательского словарного багажа, той его природной, неисчерпаемой и могучей силы, которая выделяет творчество русского писателя в отдельный ряд. Язык его произведений может быть пластичным, податливым, молитвенным, и одновременно яростным, страдательным, звонким и тягучим, как удары колокола. Всего там намешено, покаяние переплавилось с отчаянием и сердечной болью, живая ткань языка рвала не только душу писателя, но и всех, кто прикасается к надсадной астафьевской прозе. Самые известные произведения: «Царь-рыба», «Стародуб», «Последний поклон», «Пастух и пастушка», «Ода русскому огороду», «Кража», «Веселый солдат», «Зрячий посох» и, наконец, неоднозначный роман «Прокляты и убиты».

 

К слову «надсадный» умный словарь выдал четыре синонима (надрывистость, напряженность, натужность, тяжкость) и сорок шесть слов близких по смыслу. Из всех отобрала, на мой взгляд, самые точные, они характеризуют не только образ самого писателя, но и весь строй его жизни, творческой и личной: суровость, драматичность, вымученность, каторжность, ожесточенность, невыносимость, многотрудность.

 

Астафьевская надрывность слова берет начало из глубин его жизни. Такой он не единственный, напряженно, бездомно и часто безрадостно сложилась жизнь многих русских людей ХХ века. В.Астафьев прожил именно русскую судьбу русского писателя, до дна испив со своим народом чашу всей боли, тревог, мученичества, сомнений, и все сбереженное в его многострадальной душе отразилось и пошло жить дальше в правдивой прозе.

 

Раннее сиротство при живом отце. Жизнь в семье без отца называется безотцовщиной, не стало матери, и мальчик с раннего детства ощутил свою одинокость, заброшенность. «Моя мать утонула. Чего хорошего? Я нынче сирота. Несчастный человек. И пожалеть меня некому». («Конь с розовой гривою»).

 

Несправедливости мира, детская обделенность, замкнутость обостряли чувства, развивали тонкую наблюдательность, впечатлительность, такая обязательная ценность чувств, что-то вроде рабочих дрожжей в будущем ремесле.

 

Недолюбленность матерью восполнилась заботами бабушки Екатерины Петровны, ее воспитательным словом. Русские бабушки! Сколько детских, светлых душ они обогрели, спасали, кормили-поили скудной кашей, парным молоком, пахучим малиновым вареньем. Хорошо сказал о книге «Последней поклон» В.Курбатов: «Витькина бабушка Екатерина Петровна именно поэтому и станет нашей общей русской бабушкой, что соберет в себе, в редкой живой полноте всё, что ещё осталось в родной земле крепкого, наследного, исконно родного, что мы про себя каким-то внесловным чутьём узнаём как своё, будто всем нам светившее и заранее и навсегда данное. Ничего он в ней не приукрасит, оставит и грозу характера, и ворчливость, и непременное желание всё первой указать и всем в деревне распорядиться (одно слово – Генерал)».

 

Детство у мальчика было наполнено близостью природы, все рядом – лес, ягоды, птицы, холодные воды Енисея, яркость и красота окружающего мира открылись чуткому сердцу ребенка. Позже этот особенный слух и зрение напитали, сделали жизненными, зримыми и осязаемыми прозрачные акварельные рисунки текстов: «На длинных хрустких стеблях болтались из стороны в сторону синие колокольчики, и, наверное, только пчёлы слышали, как они звенели. Возле муравейника, на обогретой земле, лежали полосатые цветки-граммофончики, и в голубые их рупоры совали головы шмели. Они надолго замирали, выставив мохнатые зады, должно быть, заслушивались музыкой. Берёзовые листья блестели, осинник сомлел от жары. Боярка доцветала и сорила в воду. Сосняк был весь в синем куреве. Над Енисеем чуть мерцало». («Конь с розовой гривою»).

 

Виктор Астафьев родился 1 мая, вспоминал: «Мне в праздники всегда хотелось плакать. В раннем возрасте, когда у нас в избе собирались гости выпить, песни попеть, я обычно забирался на полати и плакал. Бабушка меня жалела, успокаивала: «Порченый ты у нас, Витька…» (публицистика «Русская мелодия»).

 

Деревня, где родился писатель, с таким легким, благозвучным названием Овсянка, по словам Виктора Петровича: «Свою Овсянку я истоптал босыми ногами». Наверное, местные краеведы лучше меня знают историю названия старинного села, но как вариант мне слышится в нем звонкое, с переливами, пересвистами «птии-птии» или «зень-зинь-зень», щелканьем, чириканьем, треньканьем мелкой птахи размером с воробья – овсянки. Слово «Овсянка» мелодично, рождает много ассоциаций, певчая золотистая птица, как знак писательской судьбы.

 

В сиротской жизни мальчика была и мачеха, чужая женщина, из-за сложных с ней отношений беспризорничал, могло все плохо закончиться, попал в детский дом, не хотел учиться, в школе несколько раз оставался на второй год, но вот встреча с учителем Игнатием Рождественским помогла раскрыть литературную одаренность ученика. Первый рассказ «Жив» напечатали в школьном журнале, позже писатель его переработал, рассказ известен как «Васюткино озеро».

 

С войны В.Астафьев вернулся контуженым, имел ранения, награжден боевым орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За победу над Германией» и «За освобождение Польши». Послевоенная жизнь скудная, не обустроенная, как у большинства народа, прошла за Уралом, в рабочем городе Чусовом, где жила родня жены, брался за любую работу, шел подсобным рабочим, слесарем, учителем, кладовщиком, писал для газеты «Чусовской рабочий». Здесь вышел его первый рассказ «Гражданский человек», писал в часы ночной работы на мясокомбинате, в 1953 году опубликовал первую книгу «До будущей весны».

 

В судьбе писателя еще были другие города, где он жил – Пермь и Вологда, в 1980 году В.Астафьев возвращается в Красноярск, живет в родном селе Овсянка, как он говорил «вернулся умирать», здесь и похоронен.

 

Меньше всего хочется пересказывать биографию, о ней написано достаточно. Меня волнует другое: как тот тяжкий крест, что взвалила на писателя судьба, не стал его надсадным, последним жертвенным бременем. Нет, счастлив был не только фронтовой дружбой и верными товарищами, но отмечен друзьями в литературе. В.Астафьев делится своими воспоминаниями: «На Урале я встретил замечательных людей, они помогли стать писателем. Это были фронтовики, навёрстывавшие упущенное из-за войны время. Жили в дружеском соперничестве. Я хоть и молодой, а тыристый был».

 

У сложного, честного человека не может быть легкого пути, трудности надсадной судьбы отпечатались на его лице. У другого человека в старости лицо может быть и гладким, и белым, а у Виктора Петровича, особенно в конце жизни, все лицо перепахано сплошь глубокими, затейливыми морщинами, он изможден писательскими трудами, болезнями, бессонницей, тяготами последней войны, по нему не скажешь, что жил и в радости, и в благости.

 

Надорвался, но не ожесточился. В последнем неоконченном романе «Прокляты и убиты» писатель-фронтовик вызвал огонь на себя, взбудоражились многие критики, читатели, военные начальники, слишком неоднозначны его оценки, они не совпадают с официальными: «…не было победы, а тем более Победы, потому что мы просто завалили врага своими трупами, залили его своей кровью”.

 

Мы в последней войне – «надсаженный народ», привычно и устало повторяет В.Астафьев, битва выиграна титаническими усилиями, огромные жертвы надорвали народный организм, и восстановить его силы уже невозможно. Противостояние власти и народа – таков по мнению писателя стержень романа «Прокляты и убиты». Астафьевские откровения о солдатах Великой Отечественной войны слишком драматичны, жестоки и кровавы, изнанка военной жизни отвратительна, но писатель имел на то право, это его памятник слова и памяти.

 

После смерти писателя усилиями его близких друзей в 2009 году увидела свет книга «Нет мне ответа… Эпистолярный дневник. 1952-2001 годы». Составитель текстов иркутский издатель Геннадий Сапронов. В книгу вошло более пятисот писем, которые получали родные, друзья, начинающие авторы – около трехсот адресатов. И это тоже стался каторжный, беспокойный труд, он отнимал время и силы писателя. Процитирую некоторые высказывания. «Но правда о войне и сама неоднозначная. С одной стороны – Победа. Пусть и громадной, надсадной, огромной кровью давшаяся и с такими огромными потерями, что нам стесняются их оглашать до сих пор» (из книги В.Астафьева «Нет мне ответа… Эпистолярный дневник. 1952-2001 годы»). 

 

Из письма Г.Вершинину: «Вот третья книга и будет о народе нашем, великом и многотерпеливом, который, жертвуя собой и даже будущим своим, слезами, кровью, костьми своими и муками спас всю землю от поругания, а себя и Россию надсадил, обескровил» (1 марта 1995г.)

 

После страшных, нечеловеческих потерь войны с надсадой жила почти вся страна, но лишь избранные праведники посмели заговорить от имени народа-победителя художественным языком правдивой жизненной прозы. Свершилось сотворчество великого писателя и великого народа.

 

«Мы с Марьей одного ребенка схоронили маленького, второго взрослого, не без влияния того, что когда она была маленькой, нечем было кормить ее, у нее сердце было больное, и в 39 лет она свою земную схватку закончила. И мы не одни такие. Народ надсажен был. И расправу учинять с этим доверчивым народом было легко. И ее начали» («Край жизни» газета «Комсомольская правда» 1994г.)

 

При жизни русского писателя его не щадила цензура, не жаловали чиновники, был он в полу опале, да и не все коллеги приняли астафьевскую правду о войне, бывал порой в своих выводах категоричен, угрюм, колюч, но честен, честен перед собой и перед людьми. Такое надсадное стояние закаляет человека, тем более солдата, кем остался до конца своих дней писатель В.Астафьев, но и без следа не проходит, рубцуются шрамы на сердце, но не память.

 

…Благодарные земляки установили в Красноярске на берегу Енисея почти четырехметровый памятник писателю Виктору Астафьеву, возвышается он на бронзовом постаменте в полный рост, развернут лицом к родному селу Овсянка, что лежит в двадцати километрах от города.

 

Надсадное слово изводило, терзало, не давало покоя, надрывало всю жизнь, изболелся писатель, такой уж ему достался невыносимо тяжкий дар. Но и нам болит, отзывается поздним эхом, открывая по-новому глаза на божий свет, есть надежда, что надсадное слово излечит.

 

 

 

 

 

 

Ирина Шатырёнок

Оставить комментарий (0)
Система Orphus

Нас считают

Рейтинг@Mail.ru

Откуда вы

free counters
©2012-2018 «ЛитКритика.by». Все права защищены. При использовании материалов гиперссылка на сайт обязательна.