"Ибо в том, что я пишу и создаю сегодня и буду сотворять завтра, вижу незримую поддержку и улыбку моего страстного, непутевого, горячего в поступках и желаниях, страстях и бедах человеческих, моего незабвенного отца. Может, таким образом облегчу перед ним свою вину, и маленькая девочка с непослушными косами, заплетенными его добрыми руками, перестанет молчаливо заглядывать мне в самую душу".

Ирина ШАТЫРЁНОК, "Старый двор".
Вы тут: Главная»Рубрики»Литература»Отзывы»

Выгребная яма Гришковца из Пинска

13/03/2018 в 15:03 Ирина Шатырёнок дискуссии , отношения

 

Ирина Шатырёнок

 

Писатели писали, пишут и будут писать автобиографическую прозу, мемуары и дневники, то единственное, что они умеют делать хорошо – писать.

 

Мемуары потомкам «Воспоминания. Дневники. Переписка» оставила Анна Керн – современница Александра Пушкина, вдохновившая поэта на гениальные стихи "Я помню чудное мгновенье…".

 

Дневники, отдельные мемуарные очерки "Женитьба Л.П.Толстого", "Смерть Ванечки" и другие написала большая труженица, переписчица рукописей своего гениального мужа Софья Андреевна Толстая.

 

Сын замечательного русского писателя в книге «Жизнь Николая Лескова» рассказывает о жизненном и творческом пути своего отца.

 

Книга едких воспоминаний «Алмазный мой венец» была опубликована Валентином Катаевым в 1978 году,  еще при жизни автора, многие критики определили ее как «мемуарный роман-памфлет»». В статье М. Котова, О. Лекманова «Плешивый щеголь (из комментария к памфлетному мемуарному роману В. Катаева «Алмазный мой венец», опубликованой в журнале: Вопросы литературы 2004, 2), есть такие слова:

 

«Согласно свидетельству В.Ф.Огнева, «прочитав «Алмазный мой венец», С.Г. <жена В.Шкловского Серафима Густавовна> плакала, Катаев в романе расправился и с ней самой. Шкловский кричал, что «пойдет бить ему морду». Вытерев нос и сразу перестав плакать, С.Г. сказала: «Этого еще не хватало! Пойдем спать, Витя».

 

Все же Виктор Борисович по-своему отомстил Катаеву: он написал на автора «Венца» тяжеловесную (до сих пор не публиковавшуюся) эпиграмму:

 

Из десяти венцов терновых

Он сплел алмазный свой венец.

И оказался гений новый –

Завистник старый и подлец».

 

Последняя скандальная книга Юрия Нагибина "Дневник" наделала много шуму в литературных кругах, но автор уже никому ничего не смог ответить. По этому поводу Сергей Костырко писал в 1995г. «Деликатнейший предмет для критики – писательский дневник. Что разбирается и оценивается – текст или человек? Неудачный оборот речи или органический изъян личности писавшего? Границу установить трудно. А «Дневник» Юрия Нагибина – действительно дневник. Писался с 1942 по 1986 год исключительно для себя, на публикацию его писатель решился в 1994 году незадолго до смерти. Отсюда свобода и откровенность описаний – и себя, и родных, близких, коллег по литературе и кино. Откровенность порой шокирующая, способная вызвать у кого-то злорадство (подставился!) и желание задним числом свести счеты с уже безгласным оппонентом. И нужно осознать, что решение Нагибина опубликовать дневники – эти записи напряженнейшего болезненно-откровенного диалога с собой («я долго сомневался – стоит ли...») – свидетельствует прежде всего о мере доверия к нашему уму и душевному такту».

 

Последний дневник Сергея Чупринина, главного редактора журнала «Знамя»  «ВОТ ЖИЗНЬ МОЯ. Фейсбучный роман. 2015г.» рождался буквально у нас на глазах, его отрывками о московских литературных нравах, разными анекдотами, байками, сплетнями, проверенными и непроверенными фактами из жизни писателей, о ЦДЛ автор делился на свой странице в facebook.

 

В одной рецензии на книгу прочитала некого А.Копейкина.

 

«С.И.Чупринин никогда не замахнётся на общепризнанный авторитет (прошел хорошую воспитательную школу в «Литгазете», «Знамени» и много где еще), но и беззубым комплиментарщиком его назвать язык не повернётся… Особенность жизни журнального редактора это что всё время надо читать многостраничные тексты, чтобы 99 процентов из них отмести. Но вот такая работа. А особенность работы маститого критика – это читать уже «опробованных» авторов, их новые произведения, и откликаться на те, или иные. Тоже дело не скажешь, что неделикатное: вот друг выпустил книжку, но не самую удачную, а откликнуться надо. И мягко обрисовать, не то чтобы извиняющимся перед читателем тоном, но как бы убеждая себя, что всё в порядке, но читатель-то не дурак, он различает случаи, когда критик что-то из себя почти выдавливает – или когда текст пишется как бы сам собой, без принуждения, хотя бы и продиктованного любовию к другу.

 

Что касается взглядов Сергея Чупринина на окружающую действительность не как литературного критика, а как такового, как своего собственного, так сказать, то и они вызывают симпатию окружающих его друзей, знакомых, читателей и писателей.

 

…Книга изобилует сотнями имен известных в узком и даже широком кругу писателей, критиков, поэтов. Мне лично особенно интересно было прочесть про некоторых сановитых советских литературных деятелей, которые для меня были пустым звуком, только фамилиями и газетными портретами литературных чиновников, изображавших из себя «писателей». Самое неожиданное открытие лично для меня было в том, что один из секретарей Союза писателей Ю.Верченко (имя которого всё время мелькало в «Литературной газете» в протокольных отчетах о писательских съездах, конференциях) был, оказывается, довольно не вредный мужик, пытавшийся спустить на тормозах конфликт с альманахом «Метрополь», который устроил патентованный подонок критик Феликс Кузнецов».

 

…и так далее, читайте «Фейсбучный роман».

 

Я не оригинальна, давно веду на facebook свою страницу, 23 сентября 2017 г. записала.

 

«Вчера в Гродно с утра зарядил дождь, так некстати. Был объявлен первый фестиваль книги «Кніжныя скарбы Беларусі», его приурочили к 500-летию белорусского книгопечатания. На улице Замковой во дворе Нового дворца областная библиотека устроила фестиваль, пригласила гостей. Как назло, сильный дождь не прекращался несколько часов. Но к обеду серая пелена поредела, солнца не было, но и дождь не шел. На Замковой встретила много знакомых, издателей, журналистов, сотрудников библиотек, но еще больше незнакомых людей. С тобой здороваются, заговаривают, спрашивают как дела, а я не знаю этих людей. Им кажется, что я должна их знать, но мне приходиться только вежливо откланиваться, но разговор не поддерживаю, а то возникнет неловкая ситуация.

 

Приехали книжные издательства из Минска: «Мастацкая літаратура», главный редактор Виктор Шнип, «МЕТ» с детской литературой, представитель Алла Генриховна Корбут. Для внука купила книжку Ренаты Мухи «Однажды, а может быть, дважды» – стихи для бывших детей и будущих взрослых. Книжку-машинку Ольги Корнеевой «Пожарная машина», там были и другие книжки на колесиках, но пожарная нашему Марку больше нравится.

 

В конференц-зале библиотеки для читателей прошла встреча с белорусским поэтом Виктором Шнипом, купила две его книги «Заўтра была адліга. Дзёньнікавы раман паэта» і «Пугачоўскі цырульнік». Еще на встрече листала дневник поэта. Подумала – почему дневник поэта? В книге столько наблюдений, придуман целый мир со своими персонажами, историями, сюжетами. Они все реальные, и какие-то очень литературные, автор встречается со старыми знакомыми то на книжных презентациях, то в издательстве, то на улице. Как будто он один наблюдает за всем, что происходит вокруг, но это только на первый взгляд, автор не вмешивается, констатирует, плетет свою кудель, но как! Главный герой, конечно, Виктор Шнип, он трудолюбив, верен своей привычке записывать жизнь, все ее странности и нелепости, и все, что вокруг происходит.

 

В дневниках такая концентрация юмора, доброй усмешки над собой, что особенно ценится, взгляд на современный литературный процесс изнутри, а здесь без тонкой язвительности ну никак не обойтись – чистая комедия положений. Вся эта смесь из перца и соли спасает от разочарований, серых будничных дней и уныния.

 

Дневники пишут многие, но у Виктора Шнипа есть одна особенность – в текстах много парадоксального, неожиданного, его юмор прорастает из простонародного, площадного искусства, ярмарочного смеха, он щедро делится своими скоморошными пародиями, где-то они незатейливы, простодушны, но и много чего с намеком в усы. И смех, и грех!

 

Подробно записаны сновидения, а труд этот нелегкий, ускользающий, зыбкий, порой исчезает раньше, чем проснешься. Мне понравился один прием – автор сначала не говорит, что это сон, обычным порядком ведет свое повествование, а потом раз, и «… і я прачнуўся. Прачынаюся…»

 

Вчера допоздна читала, надо бы спать, а мне смешно, как тут уснуть. Приведу несколько отрывков. О современном окололитературном процессе.

 

«Чалавеку 85 гадоў. Ён лічыць сябе паэтам. Пра гэта амаль ніхто не ведае. Ён жыве адзін. Колькі ўжо разоў ён прыходзіў у рэдакцыю і запрашаў рэдактарамаддзела паэзіі ў госці! А рэдактар то зусім не рэагуе на запрашэнні, то кажа, што няма часу. Стары не злуецца. Ён чакае рэдактара ў госці. А рэдактар чакае калі стары памрэ…»

 

«З Мазыра прыязджала жанчына. На пенсіі. Прывезла ў дзвюх торбах раман. Напісаны ад рукі. Пачытаў некалькі старонак. Запытаўся: «Даўно пішаце?»

 

 «Са школы! Нідзе не друкавалася. Гадоў трыццаць таму хадзіла ў «Нёман» з вершамі. Параілі больш не пісаць. А я ўсё ж пісала», адказала жанчына і, гледзячы самотна на мяне, пацікавілася: «А дзе тут у Мінску макулатуру прымаюць?»

 

«Напрыканцы працоўнага дня да мяне ў кабінет упэўненна зайшоў высокі худы мужчына гадоў сарака пяці. Павітаўшыся, з торбы дастаў вялізарную папку і сказаў: «Прашу тэрмінова надрукаваць!»

 

«А што гэта ў вас за твор? Проза? Паэзія?» пацікавіўся я.

 

«Не! Тут я крытыкую Біблію!» адказаў мужчына.

 

«Вы паказвалі свой твор каму-небудзь?» запытаўся я.

 

«Год праляжала ў царкоўным выдавецтве! Там не захацелі друкаваць!»

 

«І мы не будзем друкаваць!»

 

«І вы баіцеся анафемы! Што за народ пайшоў!» сказаў мой наведвальнік і схаваў у торбу свой твор…»

 

«З самага ранку зайшоў стары. З партфеля, купленага, відаць, яшчэ ў мінулым стагоддзі, дастаў папку, завязаную зашмальцаванымі матузкамі і ўпэўненна заявіў:

 

«Я тут хачу ў вас выдаць кніжку! Не пашкадуеце! Я сабе цану ведаю!»

 

«А што ў вас?» запытаўся я.

 

«Апавяданні. Некаторыя пры Кудраўцу друкаваліся ў «Нёмане». Потым Жыжэнка мяне нешта неўзлюбіў і мяне перасталі друкаваць…» адказаў наведвальнік і паклаў на стол папку. Я развязаў матузкі і ўбачыў пажаўцелыя старонкі з машынапісным тэкстам. На тытуле рукапісу было пазначана: «1988 год».

 

«А чаму ў 1988 годзе вы забралі з выдавецтва свае творы?» пацікавіўся я.

 

«Тады тут працавалі людзі, якім я не спадабаўся…» адказаў стары і расказаў, якія нехарошыя людзі працавалі ў выдавецтве амаль трыццаць гадоў таму…»

 

«Адразу пасля абеду ў маім кабінеце прагучаў тэлефонны званок. Падымаю слухаўку і чую: «Можна ў вас кніжку выдаць?»

 

«Можна. А што ў вас? Проза? Паэзія?» кажу я.

 

«Пераклады Пушкіна, Лермантава, Ясеніна…» адказвае суразмоўца.

 

«А як ваша прозвішча? Вы вядомы перакладчык?» цікаўлюся.

 

«Прозвішча гэта імя па бацьку?» пытаецца перакладчык.

 

«Прозвішча, калі перакласці на расейскую мову, гэта фамілія» тлумачу. Мужчына называе прозвішча. Я такога перакладчыка не ведаю.

 

 «А як вы перакладалі на беларускую мову, калі вы па-беларуску не размаўляеце?» пытаюся і чую ў адказ:

 

«Перакладаў па слоўніку…»

 

«Прыходзіла пенсіянерка. Прыносіла кілаграмаў дзесяць вершаў. Пачытаў сёе-тое. Паразмаўлалі. Запомнілася: «Гадоў пяць таму я была ў доктара, і доктар мне нешта зрабіў такое, што цяпер у маёй галаве бясконца гучыць музыка, на якую я пішу вершы…»

 

О зависти. «Выдавецтва «Чатыры чвэрці» выдала маю кнігу «Тутэшая туга». Некаторым будзе чым заняцца – падлікам маіх кніг…».

 

«Ён не пазнае мяне ці проста не хоча вітацца. Вось і сёння ён прайшоў міма з раззяўленным ротам, сярод якого ў верхняй сківіцы чарнее адзіны зуб. Магчыма, гэта той зуб, які мой знаёмы займеў трыццаць гадоў таму на мяне і ўсіх, каго ён ведаў, ходзячы на літаб’ядненні…»

 

Конечно, Виктор Шнип – поэт, но для меня, прежде всего, интересен его парадоксальный, редкий, фольклорный, странный, забытый, ни на что не похожий жанр, как иронический дневник. К сожалению, мало изученный литературоведами, такой кладезь белорусского юмора – чистого, самобытного, корнями уходящего в народную почву.

 

...Ушла с фестиваля с книгами. Рекомендую всем дневники Виктора Шнипа полезное терапевтическое средство от уныния и тоски, особенно нашими долгими осенними вечерами.

 

Но вернусь к нашей действительности. Дневник – опасное занятие, тот же вышеназванный С.Чупринин издал свои пестрые мемуары в виде записок на facebook, но сколько в них самоиронии, такта, как и определенных табу, которые автор не нарушает.

 

Пробежала по диагонали многостраничные (мне лично не интересные) пустопорожние воспоминания В.Гришковца «ДУША – НЕ ВЫГРЕБНАЯ ЯМА: фрагменты дневника, заметки», отметила неряшливый стиль, чудовищное злословие и злопыхательство человека, отравленного такой же чудовищной гордыней, спесью и нескромным самолюбованием. Для себя закрыла тему, если бы…

 

Меня поразили слова Гришковца в его интерпретации о великом поэте русской поэзии ХХ века Арсении Тарковском, «31 августа. Вот и лето прошло, словно и не бывало… По-моему, А.Тарковский. Кстати, так и не полюбившийся мне поэт. Если вообще – ПОЭТ…»

 

Нелюбовь к поэту проблема Гришковца, а не Арсения Тарковского. Такая оценка есть подтверждение человеческой зависти, цинизма, бескультурья  и дикости человека, который нацепил на себя маску и позволяет хамскую вседозволенность.

 

Кстати, об авторском стиле. Текст – зеркало души писателя, это самостоятельное явление, отражает всю человеческую суть, часто спрятанную за болтовней или другими внешними атрибутами. По Бродскому поэт – есть сам продукт языка.

 

Гришковец сам себя наказал, читается именно, как «Выгребная яма». Язык Гришковца отражает натуру человека непорядочного, самодовольного, одержимого низкими страстями. Не буду о людях, которых оскорбил и унизил автор «Выгребной ямы». 

 

Примитивные стишата Гришковца из Пинска и в подметки не годятся великому и скромному А.Тарковскому, человеку такой сложной личной и творческой судьбы, в 1943 году получил тяжелое ранение: до бедра отняли ногу.

 

Арсений Тарковский

 

13 декабря 1943 года под г.Городок Витебской области Тарковский был ранен разрывной пулей в ногу.

 

«Свидетельство о болезни № 195/165»

 

22 марта 1944 года, Врачебная комиссия клиник ВИЭМ освидетельствовала:

1. Фамилия, имя, отчество – ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович.

2. Звание – Гв. Капитан. Должность – редактор газеты. Образование – высшее.

3. Войсковая часть – штаб 11 гвардейской армии.

4. Возраст – 37 л. С какого года служит в Кр. Армии – С 1942 г.

5. Место постоянного жительства – г. Москва, Партийный пер., д. 3, кв. 1.

6. Каким военкоматом принят в Кр. Армию – Главным Политуправлением (добровольно).

7. Партийность – беспартийный.

8. Рост Вес тела Окружность груди

9. Жалобы – Жалоб не предъявляет.

10. Краткий анамнез – 11/XII-43 г. ранен пулей в левую голень. 14/XII-43 г. по поводу газовой инфекции произведена ампутация левого бедра в нижней трети. 18/II-44г. произведена реампутация левого бедра в средней трети.

11. Находился на излечении, исследовании / назв. леч. учреждения / В хирургической клинике ВИЭМ с 15-го января 1944 года.

12. Применявшиеся лечебные мероприятия – Оперативное вмешательство. Кварцевое облучение культи. Массаж здоровой ноги.

13. Находился в отпуску по болезни с _по _ 194_г.

14. Об'ективные признаки болезни – В средней трети левого бедра ампутационная культя. В области культи линейный рубец после операции-реампутации. Полностью эпителизированный, хорошо окрепший. Со стороны внутренних органов отклонений от норм ы нет.

15. Результаты специального исследования —

16. Название болезни /по-русски/ – Сквозное пулевое ранение левой голени с последующей ампутацией и реампутацией бедра.

17. На основании статьи 65 /шестьдесят пятой/ графы 3 /третьей/ расписания болезней приказа НКО СССР 1942 г. № 336

А/ НЕГОДЕН К ВОЕННОЙ СЛУЖБЕ С ИСКЛЮЧЕНИЕМ С УЧЕТА.

18. Следовать пешком – да, [неразборчиво] /да, нет – указать прописью/.

19. В провожатом не нуждается /да, нет – указать прописью/.

20. Ранение, контузия, увечье, заболевание получено – В БОЮ ПРИ ЗАЩИТЕ СССР.

Председатель комиссии /Д-р Юрков/

Секретарь /Мороз/

 

Арсений Тарковский – смелый человек с красивыми, тонкими чертами поэта, он ушел добровольцем на фронт, воевал, не трусил, награжден боевым орденом Красной Звезды. Еще до ранения пророчески писал:

 

Я ноги отморожу на ветру,

Я беженец, я никому не нужен,

Тебе-то всё равно, а я умру.

<1941г.>

 

Или такие горькие слова.

 

Немецкий автоматчик подстрелит на дороге,

Осколком ли фугаски перешибут мне ноги,

 

В живот ли пулю влепит эсэсовец-мальчишка,

Но все равно мне будет на этом фронте крышка.

 

И буду я разутый, без имени и славы

Замерзшими глазами смотреть на снег кровавый.

<1942г.>

 

Первый сборник стихов «Перед снегом» вышел только в 1962 году, когда поэту исполнилось 55 лет.

 

А.Тарковский был человеком радостного восприятия божественной красоты мира. Вот программные стихи ПОЭТА,

 

 Я УЧИЛСЯ ТРАВЕ, РАСКРЫВАЯ ТЕТРАДЬ...

 

Я учился траве, раскрывая тетрадь,

И трава начинала, как флейта, звучать.

Я ловил соответствие звука и цвета,

И когда запевала свой гимн стрекоза,

Меж зеленых ладов проходя, как комета,

Я-то знал, что любая росинка – слеза.

Знал, что в каждой фасетке огромного ока,

В каждой радуге яркострекочущих крыл

Обитает горящее слово пророка,

И Адамову тайну я чудом открыл.

 

Я любил свой мучительный труд, эту кладку

Слов, скрепленных их собственным светом, загадку

Смутных чувств и простую разгадку ума,

В слове п р а в д а мне виделась правда сама,

Был язык мой правдив, как спектральный анализ,

А слова у меня под ногами валялись.

 

И еще я скажу: собеседник мой прав,

В четверть шума я слышал, в полсвета я видел,

Но зато не унизив ни близких, ни трав,

Равнодушием отчей земли не обидел,

И пока на земле я работал, приняв

Дар студеной воды и пахучего хлеба,

Надо мною стояло бездонное небо,

Звезды падали мне на рукав.

 

Как тонко поэт чувствует природу – «небесное и земное», поэтический мир, его символы и знаки пронизаны светом творения мира и человека, он щедро дарит нам красоту и любовь, мироощущения А.Тарковского богаты и полны гармонии, боли, нежности.

 

Первая строка задает ритм. «Я учился траве» – как будто неправильный оборот, а надо бы традиционно «я учился у травы, я лечился травой…». Но, нет, у поэта свой алфавит, своя грамота, свои правила, свой язык. Если он, конечно, ПОЭТ. И слышится уже «…подчинился траве».

 

«Я учился науке». Можно сказать – учился медицине, алхимии, астрономии. Трава – здесь самостоятельный объект, она может многому научить, природа распадается на многие-многие мелкие составляющие, как трава, стрекоза, у стрекозы видна фасетка огромного ока, загорается радуга «ярко стрекочущих крыл» и божественное понимание, особое таинство, сокрытые знания проникают в человека, они равны чуду открытия. Не у каждого, но у ПОЭТА.

 

Таинство новых знаний открывает ПОЭТУ его доселе слепые глаза и слепое сердце.

 

У Поэта особый дар – ему открыты тайны и знания, он избранный, он приобщен к таинству чуда «И Адамову тайну я чудом открыл».

 

Два космоса – микро и макро – соединились в человеке.

 

Микрокосмос  – стрекоза, студеная вода, пахучий хлеб. Все едино – природа, трава, звезды и вселенская скорость «Меж зеленых ладов проходя, как комета».

 

Человек сам гармоничное творение природы, но потом многое утрачивается, Поэт учится заново слышать, видеть, понимать космические миры. Быть естеством так трудно, мешают обязательства и земное притяжение.

 

 «собеседник мой прав» – кто он, собеседник, Поэта? Боюсь произнести, получится пафосно, но избранные могут разговаривать с небом.

 

Имя Адама неслучайно. «В мистических учениях раннего средневековья, когда человек особенно упорно всматривался в знаки и имена, стремясь найти в них тайные значения, имя Адам было осмыслено как символ всего человечества: таким значительным показалось то, что буквы его имени соответствовали четырем странам света (на греческом языке: Anatole – восток, Dysis – запад, Arktos – север, Mesembria – юг).

 

Мотив символичности букв в имени первочеловека был усвоен и славянской книжностью (хотя при этом переводчикам пришлось подбирать иные смыслы и ограничиться толкованием трех букв). Согласно апокрифу XIIв. «Сказание како сотвори Бог Адама», Бог по буквам «собирал» имя Адама: И посла Господь ангела своего, повеле взяти «азъ» на востоце, «добро»  на западе, «мыслете» на севере и на юзе. И бысть человек в душу живу, нарече имя ему Адам [«Азъ», «добро», «мыслете» церковнославянские названия кириллических букв, соответственно А, Д и М] (Памятники литературы Древней Руси: XII век).

 

"Адамова тайна – это тайна наречения имен, о которой мы читаем в Книге Бытия: "Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным, всем зверям полевым…" (Бытие 2: 19-20).

 

Призвание поэта – видеть образ вещи, ее тайну, которая проявляется словом. Но все мы живем в мире падшем, подтверждение тому – «Выгребная яма». 

 

Интуиция поэта, мысль о двух типах слов – Слово настоящее, исполненного силы и света, и мертвые слова "выдохшихся" букв, "в котором и привкус и жесть".

 

Вот и сравните слова великого ПОЭТА, и человека "выдохшегося", мнимого, обуреваемого непомерной гордыней, обидами и тщеславием.

 

PS. Не сомневаюсь, Гришковцу из Пинска вернется, запущенный им же самим бумеранг. «Дары» возвращающегося бумеранга могут быть разными – от современного нерукопожатия, общего презрительного молчания, наказания обидчика до сакральных мистификаций.

 

…Свои дневники я точно сожгу.

 

Ирина Шатырёнок

Оставить комментарий (1)
Система Orphus

Нас считают

Рейтинг@Mail.ru

Откуда вы

free counters
©2012-2018 «ЛитКритика.by». Все права защищены. При использовании материалов гиперссылка на сайт обязательна.