Сцвярджаюць гісторыкі і мовазнаўцы
Што паступова сціраюцца грані нацый
І, нібыта як перажытак,
            аджыць павінна абавязкова
Мова маці маёй – беларуская мова…
Што мне, як імя ўласнае, блізкая і знаёмая,
Што па жылах маіх цячэ
                      і сонным Сажом і Нёманам.

Рыгор БАРАДУЛІН
Вы тут: Главная»Рубрики»Литература»Критика»

Критика и литература не пересекаются...

03/07/2018 в 11:07 Алесь Новікаў Россия , поэты

 

…потому практически невозможно одинаково удачно заниматься ими одновременно.

 

***

 

С интересом читаю критические отзывы знаменитых писателей прошлого. Сейчас обратился к статье Сергея Есенина «О пролетарских писателях».

 

Мне известны несколько современных талантливых поэтов, которые пытаются критиковать стихотворения (рифмосплетения) других. Однако у них получается ровно, как у Есенина, только не так напыщенно.

 

В.Белинский был посредственным писателем, но замечательным критиком. Гениальный поэт С.Есенин оказался никаким критиком, несмотря на то, что отзывы его искренни и даже не лишены определенных заслуг.

 

Вот из начала:

 

«Сборник пролетарских писателей ярко затронул сердца своим первым и робким огнем лампады, пламя которой нежно оберегалось от ветра ладонями его взыскующих душ».

 

Если кто-либо понял, переведите для меня.

 

Есенин рассуждает образами и метафорами, как и подобает поэту. Но с этим же в прозе следует быть осторожным. Если ляпы в стихотворениях нередко списывают огульно на поэзию, то в прозе они выпирают резче и трудно на что-то их списать.

 

«Уже известно, что когда пустая бочка едет, она громче гремит».

 

Понятно, что бочки не ездят. В то время их перевозили на телегах. Т.е., едет телега с бочкой.

 

Вот еще интересное:

 

«…все, что явлено нам в этих сборниках, есть лишь слабый звук показавшейся из чрева пространства головы младенца».

 

Не знаю, прокатило бы даже в поэзии «чрево пространства» и «звук головы»?

 

Однако в коротком отзыве я нашел все же изюминку:

 

«Творчество не есть отображение и потому так далеко отходит от искусства, в корне которого («искус») – отображение обстающего нас».

 

Здесь не требуется комментарий. Подобное говорили В.Белинский и А.Пушкин.

 

 

В целом понятно, что автор намеревался рассказать, хотя С.Есенин больше обращается к своим впечатлениям, чем к произведениям сборника. Но есть важная ценность статьи. Обратите внимание на следующие строки от «поэта» Кириллова:

 

Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля,

Растопчем искусства цветы.

 

И ведь тогда не один Кириллов был. Имя им – легион.

 

Таким образом, до нас доходит варварство большевиков и всех тех малограмотных людей, кто им поверил. Да и относительно грамотные не удержались от соблазна построения нового мира на обломках старого. Новый мир так и не появился, а обломки старого уже истлели…

 

Вот еще:

 

Бабушка вздула светильню.

Ловит в одежине блох.

«Бабушка, кто самый сильный

В свете?» – «Сильнее всех бог!»

 

Интересно, не правда ли?

 

Алесь Новікаў


 

<О ПРОЛЕТАРСКИХ ПИСАТЕЛЯХ>

 

...Горького брызнуть водою старого, но твердо спаянного кропила. Жизнь любит говорить о госте и что идет как жених с светильником «во полу нощи».

 

Сборник пролетарских писателей ярко затронул сердца своим первым и робким огнем лампады, пламя которой нежно оберегалось от ветра ладонями его взыскующих душ.

 

Но зато нельзя сказать того, что на страницах этих обоих сборников с выразителями коллективного духа Аполлон гуляет по-дружески.

 

Есть благословенная немота мудрецов и провидцев, есть благое косноязычие символизма, но есть и немота и тупое заикание. Может быть, это и резко будет сказано, но те, которые в сады железа и гранита пришли обвитые веснами на торжественный зов гудков, все-таки немы по-последнему.

 

Сергей Есенин

 

Кроме зова гудков, есть еще зов песни и искус в словах. На древних дагинийских праздниках песнотворцы состязались друг с другом так же, как на праздниках мечей и копий. Но представители новой культуры и новой мысли особенным изяществом и изощрением в своих узорах не блещут. Они очень во многом еще лишь слабые ученики пройденных дорог или знакомые от века хулители старых устоев, неспособные создать что-либо сами. Перед нами довольно громкие, но пустые строки поэта Кириллова:

 

Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля,

Растопчем искусства цветы.

 

Уже известно, что когда пустая бочка едет, она громче гремит. Мы не можем, конечно, не видеть и не понимать, что это сказано ради благословения грядущего. Здесь нет того преступного геростратизма по отношению к Софии футуристов с почти с вчерашней волчьею мудростью века по акафистам Ницше, но все же это сказано без всякого внутреннего оправдания, с одним лишь чахоточным указанием на то, что идет «завтра», и на то, что «мы будем сыты».

 

Тот, кто чувствует, что где-то есть Америка, и только лишь чувствует, не стараясь и не зная, с каких сторон опустить на нее свои стопы, еще далек от тени Колумба. Он только лишь слабый луч брезжущего в туман, как соломенный сноп, солнца, того солнца, которое сходит во ад, родив избавление. Он даже и не предтеча, потому что в предтече уже есть петли, которые могут связать. Но до того лассо, которое сверкает в смуглой руке духовного тодаса, далеко и предтече, и потому все, что явлено нам в этих сборниках, есть лишь слабый звук показавшейся из чрева пространства головы младенца. Конечно, никто не может не приветствовать первых шагов ребенка, но и никто не может сдержать улыбки, когда этот ребенок, неуверенно и робко ступая, качается во все стороны и ищет инстинктивно опоры в воздухе. Посмотрите, какая дрожь в слабом тельце Ивана Морозова. Этот ребеночек качается во все стороны, как василек во ржи. Вглядитесь, как заплетаются его ноги строф:

 

Повеяло грустью холодной в ненастные дни листопада,

И чуткую душу тревожит природы тоскующий лик,

Не слышно пленительных песен в кустах бесприютного сада,

И тополь, как нищий бездомный, к окну сиротливо приник.

 

Здесь он путает левую ногу с правой, здесь спайка стиха от младенческой гибкости выделывает какой-то пятки ломающий танец. Поставьте вторую строку на место третьей и третью на место второй, получается стихотворение совершенно с другой инструментовкой:

 

Повеяло грустью холодной в ненастные дни листопада,

Не слышно пленительных песен в кустах бесприютного сада,

И чуткую душу тревожит природы тоскующий лик,

И тополь, как нищий бездомный, к окну сиротливо приник.

 

Этого даже нельзя придумать нарочно. Такая шаткость строк похожа на сосну с корнями вверх, и все же мысль остается почти неизменной. Конечно, это только от бледности ее, оттого, что мысль как мысль здесь и не ночевала. Здесь одни лишь избитые, засохшие цветы фонографических определений, даже и не узор. Но узоры у некоторых, как, например, у Кондратия Худякова, попадаются иногда довольно красивые и свежестью своей не уступают вырисовке многих современных мастеров:

 

Бабушка вздула светильню.

Ловит в одежине блох.

«Бабушка, кто самый сильный

В свете?» – «Сильнее всех бог!»

 

Лепится кошкой проворной

На стену тень от огня.

«Бабушка, кто это черный

Смотрит в окно на меня?»

 

Но, увы, это только узор. Того масла, которое теплит душу огнем более крепких поэтических откровений, нет и у Худякова. Он только лишь слабым крючком вывел первоначальную линию того орнамента, который учит уста провожать слова с помазанием.

 

Творчество не есть отображение и потому так далеко отходит от искусства, в корне которого («искус») – отображение обстающего нас. Искусство – Антика; оно живет тогда, когда линии уже все выисканы, а творчество живет в искании их.

 

Созидателям нового храма не мешало бы это знать, чтоб не пойти по ложным следам и дать лишь закрепление нового на земле быта. В мире важно предугадать пришествие нового откровения, и мы ценим на земле не то, «что есть», а «как будет».

 

Вот поэтому-то так и мил ярким звеном выделяющийся из всей этой пролетарской группы Михаил Герасимов, ярко бросающий из плоти своей песню не внешнего пролетария, а того самого, который в коробке мускулов скрыт под определением «я» и напоен мудростью родной ему заводи железа.

 

А здесь на согнутые спины

Взвалили уголь, шлак и сталь.

О, если б как в волнах дельфины,

Без кочегарок и турбины,

Умчаться в заревую даль!

 

К сожалению, представлен Герасимов в этом последнем сборнике весьма мало. Такие строчки, как, например:

 

На плащанице звездных гроздий

Лежит луны холодный труп,

И, как заржавленные гвозди,

Вонзились в небо сотни труб, –

 

напечатанные в «Заводе огнекрылом», обещают в нем поэта весьма и весьма несредней величины среди своих собратий.

 

Художественная проза сборников, увы, не заслуживает почти никакого внимания. Повесть «Вольница». Какой-то мутный и бесформенный лепет приемов Потехина и Засодимского, а мелкие рассказы – не то лирические силуэты, не то просто анекдоты из неприглядной и неприбранной жизни, где все лежит не на своем месте, где люди и вещи светят почти одним светом.

 

Проза пролетарская еще не нашла своих путей, как поэзия. В ней есть лишь от прошлого бледноликий Бибик и совсем слабый от «Нине» Безсалько.

 

Заканчивая эти краткие мысли о выявленных ликах сборником пролетарских писателей, мы все-таки скажем, что дорога их в целом пока еще не намечена.

 

Расставлены только первые вехи, но уже хорошо и то, что к сладчайшему причастию тайн через свет их идет Герасимов.

 

С.Есенин,

<1918-1919>

Оставить комментарий (1)
Система Orphus

Нас считают

Рейтинг@Mail.ru

Откуда вы

free counters
©2012-2018 «ЛитКритика.by». Все права защищены. При использовании материалов гиперссылка на сайт обязательна.