В эту ночь старый Летун не спал. Ворочался с боку на бок, умащивался и так и этак – сон не шел. Рядом на полу храпел Игнат – старший сын. «Паскуда, хлебнул все ж таки чарку на ночь»...

Георгий МАРЧУК, «Крик на хуторе».
Вы тут: Главная»Рубрики»Литература»Критика»

Не «сиськи» и «бедра", а девственная метафора с «тюнингом»

23/05/2017 в 23:05 Алесь Новікаў критики , "ЛіМ"

 

Постепенно начинаю привыкать к отдельным литературоведам. Академическим. Открываю понемногу для себя Ирину Шевлякову, ее здоровый юмор.

 

«ЛіМ», №17-28 апреля 2017г. В разделе «Критика» достаточно интересная статья Ирины «НОЧЬ МАССЛИТА, или Middle-литература high-класса». Автор скромно выступает в качестве читателя. Отмечу сразу – побольше бы таких читателей.

 

Я перевел статью на русский язык для тех, кто не понимает мовы. Постараюсь коротко прокомментировать ее, хотя это может и не получиться.

 

С самого начала автор утверждает, со ссылкой на споры практиков-литераторов, что в Беларуси невозможна массовая литература. Т.е. такая литература, которая пользовалась бы спросом непривередливых читателей. Трудно согласиться по простой причине: у нас отсутствует механизм продвижения произведений. Точнее – никому это не нужно в силу рахитичного состояния белорусского книжного рынка.

 

Необходимо отметить: я не понял, И.Шевлякова похвалила В.Гапеева или нет? Это связано со многими факторами.

 

Кажется неудачным деление литературы по Марии Черняк: «классика – беллетристика – массовая литература». Ведь беллетристика, бульварная литература, чтиво (в современном звучании) – это все массовая литература.

 

Ирина справедливо критикует аннотацию. Их научились писать короткими и завлекать читателей. Конечно, не совсем соглашусь, что В.Гапеев обманул читателей своей аннотацией, но слово «эротический» можно было не писать. Роман и так интересен. Или следовало расширить аннотацию, и это слово затерялось бы среди других, более важных для описания сути увлекательного произведения.

 

Непонятно обращение автора статьи к иерархии литературы по С.Чупринину, где появляется мидл-литература, которая находится между серьезной и развлекательной литературой. Т.е., как я понимаю, предбанник классики. И тут же Ирина, утверждая, что «роман В. Гапеева «Ночь дракона*» может претендовать на статус образцового произведения белорусской «мидл-литературы», относит его к… беллетристике, развлекательной литературе.

 

Мне показалось, что материал И.Шевляковой все же больше относится к литературоведению, чем к критике. Критика означает разбор и анализ произведения. Тем не менее, понравились многие выводы Ирины. Они глубоки и аналитичны. Например, интересно понятие «вставные новеллы». Ясно, что любое произведение, даже короткое стихотворение, можно разбить на такие «вставные новеллы». Ни автору, ни читателю это ни о чем не говорит. Литературоведы любят подобные определения. «Подсветить лицо героя» – из той же серии.

 

Интересен и следующий штамп литературоведа:

 

«Специфику времепространства романа В.Гапеева «Ночь дракона» визуально можно весьма условно представить в виде кругов, что одновременно вписаны один в один – и погружены в прошедшее время, в личные истории героев».

 

Смысл здесь трудно разгадать – это изобретение автора. Если немного пояснить – все станет понятным. Однако есть здесь, думаю, техническая ошибка. Автор могла допустить ее механически. Круги не могут быть вписаны. Окружности – да. Круги могут включать один другого.

 

Валерий Гапеев, считаю, выделяется среди других писателей. Он тонкий наблюдатель, а это важно для высокой мидл-литературы. Обратите внимание на следующее (приведено в качестве цитаты И.Шевляковой): «Неизбежность смерти села кроется в разгуле зелени». Сильно сказано и образно. Даже поэтично.

 

Или я не понял чего-то, или автор не видит в произведении В.Гапеева романа. Иначе, зачем изобретать словосочетание «романный рассказ» по отношению ко всему произведению?

 

Так же показалось, что И.Шевлякова несколько не поняла суть произведения Гапеева. Это относится к некоему собственному государству и другому. Тоже и к прозвищам, архетипу Дома. Причем, «архетип Дома» довольно странное словосочетание в данном случае. Из приведенной цитаты явно следует принадлежность супругов, а не прозвища: «Танькін Васіль», «Пецькава Надька».

 

В общем, статья Ирины Шевляковой мне понравилась, и я нашел в ней немало полезного. Самый сильный вывод автора в конце:

 

«Там, дзе раман «Ноч цмока» заканчваецца, проста не мае права не пачацца фільм, серыял ці квест (ці ўсё разам). Прычым з павагі да літаратурнай першаасновы медыяпрацягі проста павінны стацца класікай middle-мастацтва (ды не абыякога, а high-класа)».

 

Просто невозможно не согласиться с таким выводом. Однако у нас проще показывать российские боевики, чем создать фильм по достойному произведению белорусского писателя.

   

Алесь Новікаў

 

---

*в авторском варианте – «Ночь Змея».

 


 

***

 

«НОЧЬ МАССЛИТА, или Middle-литература high-класса».

 

Прежние споры практиков (литераторов) относительно возможности белорусского масслита за последнюю четверть века постепенно трансформировались в обсуждение принципиальной теоретической невозможности этого феномена.

 

Подобные штудии завораживают своей (почти) безупречной непрагматичностью. Но только в первое время они представляются лишенными практической значимости. Ведь пока ищешь «мексиканского тушкана» (воспетого советскими классиками в одном хорошо меблированном креслами романе), можешь внезапно наткнуться на более ценное «шуба».

 

Все зависит от качества планирования «случайностей». Вот, например, в самый пик моих блужданий по эспланаде темы «Белорусская массовая литература как феномен элитарного отсутствия» лимовский отдел критики в лице Жанны Капусты непринужденно организовал встречу теоретических штудий с книгой Валерия Гапеева «Ночь дракона». Изданный в 2016 году в издательстве «Голиафы» роман уже в аннотации аттестуется как «эротически-мистический детектив на фоне белорусского провинции новейшего времени».

 


Валерий Гапеев на автограф-сессии. Фото А.Новикова.

 

То есть меня, читателя, честно предупредили: все будет. И жанровый микс как минимум из трех составляющих плюс вероятные декорации «романа нравов», и чувственность (как минимум), и ужасные ужасы (как максимум), и... (в каждом случае «письмо ожиданий» обусловливается читательскими перспективами).

 

Один из самых авторитетных на постсоветском пространстве исследователей феномена массовой литературы Мария Черняк обращает внимание на принципиальную важность понимания градаций в пределах триады «классика – беллетристика – массовая литература».

 

Что касается «классики», то это статус, как правило, перспективный в отношении живых участников литературного процесса. Если аннотация к книге В.Гапеева и подмигивает читателю (довольно игриво, надо признать) якобы с обещаниями подарить «ночь масслиту», то обманчивость этих обещаний становится очевидной буквально с первых страниц. Поэтому позволим себе без избыточный аргументации сразу сделать шаг в сторону от «мексиканского тушкана» (=масслита).

 

М.Черняк рассматривает «беллетристику» как «срединное поле» литературы: «эти произведения апеллируют к вечным ценностям, стремиться к занимательности и познанию»; «признаком беллетристического текста становится подготовка новых идей в рамках «усредненного сознания»; в беллетристике утверждаются новые способы обнаружения, которые неизбежно тиражируются; индивидуальные признаки литературного произведения превращаются в признаки жанровые». При этом беллетристика, как правило, вызывает «живой читательский интерес современников благодаря отклику на важнейшие веяния современности или обращения к историческому прошлому, автобиографической или мемуарной интонации» («Массовая литература ХХ века»).

 

В свою очередь, известный российский исследователь Сергей Чупринин предложил четырехуровневую иерархию новейшей литературы, где рядом с высокой, актуальной (ориентированной на эксперимент) и массовой литературой выделяет так называемую «мидл-литературу», что находится как бы между серьезной и развлекательной: этот тип художественной словесности предстает в результате динамического взаимодействия элитарного и массового и как бы нивелирует их оппозиционность.

 

Роман В.Гапеева «Ночь дракона» может претендовать на статус образцового произведения белорусской «мидл-литературы» (или отечественной беллетристики, если это понятие кому-то покажется более подходящим или... менее раздражающим).

 

Все обязательные компоненты качественной беллетристики счастливо встречаются уже в самых первых главах книги. Имеем в виду, прежде всего:

 

– увлекательный сюжет с очень уместными ответвлениями, вставными рассказами (ретардационного рода по функциям и новелистического типа по технике исполнения);

– язык романа, который точно попадает в далеко не средние стандарты middle-литературы: это, с одной стороны, легкая, натуральная речь, причем без привкуса той «попсовости», которая безошибочно угадывается в «чтиве»; с другой стороны, это язык подходит для создания объемных образов;

– убедительные (в смысле художественной психологизации) образы-характеры познавательные и индивидуализированные одновременно.

 

Вначале кажется, что главная сюжетная интрига будет разворачиваться в духе привычного криминального детектива: следователь Василий Шейбак (он же «охотник на дракона»), от имени которого ведется рассказ, должен выяснить, кто и зачем / за что убил молодую женщину Настю Грицук, которая работала санитаркой в хирургическом отделении районной больницы. Но автор, по мере развития действия, нанизывает на основную коллизию своеобразные знакиуказания, что просто криминалом дело не обойдется (вспомним хотя бы фразу из электронной переписки жертвы, которая по-настоящему потрясла следователя: «Я должна родить дракона...»).

 

Вставные новеллы в романе разные по объему: от трех-четырех строк (эпизод с бомжихой, погибшей в пожаре), коротких мини-новелл (история любви участкового Тумара) до настоящего «рассказа в рассказе», как в случае с Надеждой, с которой я-героя связывают близкие отношения. Но всех их объединяет функциональное сходство и нарративная техника: они придают дополнительный объем персонажу через рассказ о его судьбе, точнее, о судьбоносных моментах, призванных «подсветить лицо» героя и как бы обосновать его поступки или даже события, в которые он оказывается вовлечен. Начинается все, как правило, со своеобразного «обратного движения», когда дело сворачивает с основной сюжетной линии в так называемое «личностное прошлое». Специфику времепространства романа В.Гапеева «Ночь дракона» визуально можно весьма условно представить в виде кругов, что одновременно вписаны один в один – и погружены в прошедшее время, в личные истории героев. Так, я-герой Василий вспоминает прошлое, не такое уж давнее знакомство с Надеждой, которая в этих его воспоминаниях упоминает о своем прошлом, о своей неудачной семейной жизни.

 

Особым образом передается не только темпоритм, но и внутреннее содержание провинциальной жизни: они приобретают лаконичное, но чрезвычайно точное выявление с помощью образов «формульного» типа: «Этот часовой и то, что я иду по правой части дороги к прокуратуре, только и убеждают: прошло более двенадцати часов. И хотя сейчас так же хмуро и серо, как было в сумерки, так же безлюдно и мертвенно тихо, вчерашний часовой на вышке не был сонным, а я шел в другом направлении. Значит, теперь не вчера, а сегодня ... »; «Неизбежность смерти села кроется в разгуле зелени» и др.

 

В определенные моменты романный рассказ приобретает четкие отметки своеобразной «мужской мелодрамы», но мелодрамы особой, что по художественно-стилевым особенностям выходит за пределы «мидл-литературы». Да, очень четко эти жанровые признаки проявляются в интимных сценах, где строительным материалом чувственности становится художественная психологизация поступков и поведения героев.

 

Для описания сцены интимной близости между Василием и Надеждой В.Гапеев использует не «сиськи» и «бедра» (которые успел не только заметить, но и оценить я-герой), а девственную (с философско-психологическим «тюнингом») развернутую метафору: «Мы как шли вместе через лес извилистой тропой, которая вела в лес достаточно отвесно, петляла между старых деревьев, ныряла в густую чащу, спускалась в болотце, карабкалась на остров желтого песка с чахлым сосняком; шли, доверчиво держась за руки, и нам обоим важно было не просто дойти до ровной поверхности, а дойти с тем дружеским доверием и человеческим уважением, с которыми мы тронулись в путь».

 

Беллетристика по-белорусски – это белорусско центрированная беллетристика, что определяет, с одной стороны, ее ориентированность на художественную мифологизацию нациеобразующей проблематики, а с другой стороны, ее четкую просветительскую (историко-культурную) направленность.

 

Белорусский Миф переживается многими героями романа В.Гапеева как настоящая История; в свою очередь, сакральные, архаичные, мистические верования и явления становятся источником детективного сюжета, неудивительно, что следствию в помощь рекрутирован богатый этнографический, фольклорный, исторический материал.

 

Пожалуй, каждый автор выискивает своего проводника в таинственный и почти всегда мучительный мир белоруссчины. «Ночь дракона» имеет своего «вратаря», с функциями защитными и уничтожающими одновременно. Это собственно Дракон как воплощение «древней веры наших предков, которая была уничтожена христианством», Дракон как «независимое, свободное существо». Дракон, по сути, помещается автором в центр своего собственного Государства, где люди наделяются функциями и свойствами мифологических существ (не так уж и символично «уподобляются» кто черному петуху, кто ящуру), где способность чувствовать ответственность за судьбу белорусской культуры становится символом избранности.

У каждого из героев романа В.Гапеева (у Надежды и ее брата Сергея, у историка Александра Федорука и поэта-журналиста Андрея Дылько и др.) – своя история страданий за веру в белоруссчину как что-то древнее, непреложное. При этом увлекательное, мистическое, мелодраматическое и просветительско-ценностное оказываются иногда настолько тесно сплетенными, что приходит понимание: кратчайший путь к смыслу заключается для героев В.Гапеева через чувствительность, эмоциональность.

Очень интересно в романе «Ночь дракона» воплощен архетип Дома. Собственное (именно собственное, не арендованное) жилье имеет для я-героя такое же сакральное содержание, какое имела своя земля для героев Колосова поэтического эпоса. Собственный дом для главного героя – условие проверкой человека как личности и как хозяина собственной судьбы, даже собственного имени. Показательны в этом смысле упоминания героя об обычаях в его родной деревне давать прозвища:

«Надька была Пецькавай, ведь пришла жить к Петьке, в построенный им дом. А Василий был Танькиным, как и Шурка – Тамариным, ибо они пришли жить в дома своих жен. <...> Не стали они хозяевами в глазах сельчан, не их стали жены, а они – мужьями жен».

Бесприютность принимается героями В.Гапеева за приговор, приют здесь может быть только один – любовь. Она в романе становится местом и условием жизни.

 

Так, один из героев (участковый Тумар) сравнивает свое чувство к любимой женщине с жаждой хлеба, о котором он мечтал, когда в молодости должен был голодать несколько дней, оставшись без денег: «...хлеб был постоянно в моей голове, во всем! Я слышал его запах. Чувствовал вкус, пальцами щупал шершавый бачок... Нет, не бредил, а вот... со мной тот хлеб, со мной неотступно! Так вот сейчас вспомнил тот хлеб – мне им Верочка стала. Не думаю я о ней – она просто со мной и со мной».


Ближе к развязке романа В.Гапеева «группа» жанров вообще превращается в небольшой «оркестр», поскольку в полилог различных компонентов включаются социально-философские повествованию, публицистические приемы, которые, впрочем, в самом финале мудро (как для беллетристического произведения) отступают перед трогательностью мелодраматического типа:
 

«– Если какие дети и получаются в такой грозовой страсти, то разве драконы, – улыбнулась она сквозь слезы, шмыгнула носом. – Прости, – вытерла свое лицо одной ладонью. – Никогда не думала, что буду когда-нибудь плакать от счастья».


Впрочем, роман имеет финал сентиментальный по интонированию – и чрезвычайно функциональный согласно перспектив жизнеспособности в современном медиаориентированном дискурсе. Автор оставляет читателя в определенной растерянности перед интригой якобы и распутанной, но как-то специфически (намеренно?) не (до) проговоренной. Там, где роман «Ночь дракона» заканчивается, просто не имеет права не начаться фильм, сериал или квест (или все вместе). Причем из уважения к литературной первооснове медиапродолжения просто должны стать классикой middle-искусства (да не лишь бы какого, а high-класса).

Ирина ШЕВЛЯКОВА

Оставить комментарий (0)
Система Orphus

Нас считают

Рейтинг@Mail.ru

Откуда вы

free counters
©2012-2017 «ЛитКритика.by». Все права защищены. При использовании материалов гиперссылка на сайт обязательна.